ТИХА УКРАИНСКАЯ НОЧЬ...

Виктор Драгунский

ТИХА УКРАИНСКАЯ НОЧЬ...

Наша преподавательница литературы Раиса Ивановна заболела. И вместо нее
к нам пришла Елизавета Николаевна. Вообще-то Елизавета Николаевна
занимается с нами географией и естествознанием, но сегодня был
исключительный случай, и наш директор упросил ее заменить захворавшую
Раису Ивановну.
Вот Елизавета Николаевна пришла. Мы поздоровались с нею, и она уселась
за учительский столик. Она, значит, уселась, а мы с Мишкой стали
продолжать наше сражение - у нас теперь в моде военно-морская игра. К
самому приходу Елизаветы Николаевны перевес в этом матче определился в мою
пользу: я уже протаранил Мишкиного эсминца и вывел из строя три его
подводные лодки. Теперь мне осталось только разведать, куда задевался его
линкор. Я пошевелил мозгами и уже открыл было рот, чтобы сообщить Мишке
свой ход, но Елизавета Николаевна в это время заглянула в журнал и
произнесла:
- Кораблев!
Мишка тотчас прошептал:
- Прямое попадание!
Я встал.
Елизавета Николаевна сказала:
- Иди к доске!
Мишка снова прошептал:
- Прощай, дорогой товарищ!
И сделал "надгробное" лицо.
А я пошел к доске. Елизавета Николаевна сказала:
- Дениска, стой ровнее! И расскажи-ка мне, что вы сейчас проходите по
литературе.
- Мы "Полтаву" проходим, Елизавета Николаевна, - сказал я.
- Назови автора, - сказала она; видно было, что она тревожится, знаю ли
я.
- Пушкин, Пушкин, - сказал я успокоительно.
- Так, - сказала она, - великий Пушкин, Александр Сергеевич, автор
замечательной поэмы "Полтава". Верно. Ну, скажи-ка, а ты какой-нибудь
отрывок из этой поэмы выучил?
- Конечно, - сказал я,
- Какой же ты выучил? - спросила Елизавета Николаевна.
- "Тиха украинская ночь..."
- Прекрасно, - сказала Елизавета Николаевна и прямо расцвела от
удовольствия. - "Тиха украинская ночь..." - это как раз одно из моих
любимых мест! Читай, Кораблев.
Одно из ее любимых мест! Вот это здорово! Да ведь это и мое любимое
место! Я его, еще когда маленький был, выучил. И с тех пор, когда я читаю
эти стихи, все равно вслух или про себя, мне всякий раз почему-то кажется,
что хотя я сейчас и читаю их, но это кто-то другой читает, не я, а
настоящий-то я стою на теплом, нагретом за день деревянном крылечке, в
одной рубашке и босиком, и почти сплю, и клюю носом, и шатаюсь, но
все-таки вижу всю эту удивительную красоту: и спящий маленький городок с
его серебряными тополями; и вижу белую церковку, как она тоже спит и
плывет на кудрявом облачке передо мною, а наверху звезды, они стрекочут и
насвистывают, как кузнечики; а где-то у моих ног спит и перебирает лапками
во сне толстый, налитой молоком щенок, которого нет в этих стихах. Но я
хочу, чтобы он был, а рядом на крылечке сидит и вздыхает мой дедушка с
легкими волосами, его тоже нет в этих стихах, я его никогда не видел, он
погиб на войне, его нет на свете, но я его так люблю, что у меня теснит
сердце...
- Читай, Денис, что же ты! - повысила голос Елизавета Николаевна.
И я встал поудобней и начал читать. И опять сквозь меня прошли эти
странные чувства. Я старался только, чтобы голос у меня не дрожал.

...Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой церковью сияет...

- Стоп, стоп, довольно! - перебила меня Елизавета Николаевна. - Да,
велик Пушкин, огромен! Ну-ка, Кораблев, теперь скажи-ка мне, что ты понял
из этих стихов?
Эх, зачем она меня перебила! Ведь стихи были еще здесь, во мне, а она
остановила меня на полном ходу. Я еще не опомнился! Поэтому я притворился,
что не понял вопроса, и сказал:
- Что? Кто? Я?
- Да, ты. Ну-ка, что ты понял?
- Все, - сказал я. - Я понял все. Луна. Церковь. Тополя. Все спят.
- Ну... - недовольно протянула Елизавета Николаевна, - это ты немножко
поверхностно понял... Надо глубже понимать. Не маленький. Ведь это
Пушкин...
- А как, - спросил я, - как надо Пушкина понимать? - И я сделал
недотепанное лицо.
- Ну давай по фразам, - с досадой сказала она. - Раз уж ты такой. "Тиха
украинская ночь..." Как ты это понял?
- Я понял, что тихая ночь.
- Нет, - сказала Елизавета Николаевна. - Пойми же ты, что в словах
"Тиха украинская ночь" удивительно тонко подмечено, что Украина находится
в стороне от центра перемещения континентальных масс воздуха. Вот что тебе
нужно понимать и знать, Кораблев! Договорились? Читай дальше!
- "Прозрачно небо", - сказал я, - небо, значит, прозрачное. Ясное.
Прозрачное небо. Так и написано: "Небо прозрачно".
- Эх, Кораблев, Кораблев, - грустно и как-то безнадежно сказала
Елизавета Николаевна. - Ну что ты, как попка, затвердил: "Прозрачно небо,
прозрачно небо". Заладил. А ведь в этих двух словах скрыто огромное
содержание. В этих двух, как бы ничего не значащих словах Пушкин рассказал
нам, что количество выпадающих осадков в этом районе весьма незначительно,
благодаря чему мы и можем наблюдать безоблачное небо. Теперь ты понимаешь,
какова сила пушкинского таланта? Давай дальше.
Но мне уже почему-то не хотелось читать. Как-то все сразу надоело. И
поэтому я наскоро пробормотал:

...Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух...

- А почему? - оживилась Елизавета Николаевна.
- Что почему? - сказал я.
- Почему он не хочет? - повторила она.
- Что не хочет?
- Дремоты превозмочь.
- Кто?
- Воздух.
- Какой?
- Как какой - украинский! Ты ведь сам только сейчас говорил: "Своей
дремоты превозмочь не хочет воздух..." Так почему же он не хочет?
- Не хочет, и все, - сказал я с сердцем. - Просыпаться не хочет! Хочет
дремать, и все дела!
- Ну нет, - рассердилась Елизавета Николаевна и поводила перед моим
носом указательным пальцем из стороны в сторону. Получалось, как будто она
хочет сказать: "Эти номера у вашего воздуха не пройдут". - Ну нет, -
повторила она. - Здесь дело в том, что Пушкин намекает на тот факт, что на
Украине находится небольшой циклонический центр с давлением около семисот
сорока миллиметров. А как известно, воздух в циклоне движется от краев к
середине. И именно это явление и вдохновило поэта на бессмертные строки:
"Чуть трепещут, м-м-м... м-м-м, каких-то тополей листы!" Понял, Кораблев?
Усвоил! Садись!
И я сел. А после урока Мишка вдруг отвернулся от меня, покраснел и
сказал:
- А мое любимое - про сосну: "На севере диком стоит одиноко на голой
вершине сосна..." Знаешь?
- Знаю, конечно, - сказал я. - Как не знать?
Я выдал ему "научное" лицо.
- "На севере диком" - этими словами Лермонтов сообщил нам, что сосна,
как ни крути, а все-таки довольно морозоустойчивое растение. А фраза
"стоит на голой вершине" дополняет, что сосна к тому же обладает
сверхмощным стержневым корном...
Мишка с испугом глянул на меня. А я на него. А потом мы расхохотались.
И хохотали долго, как безумные. Всю перемену.