ЧЕЛОВЕК С ГОЛУБЫМ ЛИЦОМ

Виктор Драгунский

ЧЕЛОВЕК С ГОЛУБЫМ ЛИЦОМ

Мы сидели возле дяди Володиной дачи на бревнах, и папа обстругивал
большенную ореховую палку для моего лука, а я в это время наващивал
веревку для тетивы.
Все было тихо и спокойно, только в переулке тарахтела дорожная машина,
и у нее вместо колес было два тяжелых катка - она делала в нашем поселке
асфальтовую дорогу.
Сиденье на этой машине помещалось очень высоко, и когда она проехала
мимо нас, над нашим забором проплыла голова дорожного рабочего. Лицо у
него было все голубое, потому что у него очень сильно росла борода. Он ее
брил каждый день, и от этого лицо всегда было голубое. Рядом с этим
голубым проплыло лицо румяной девушки, его помощницы, с красивыми черными
глазами и длинными ресницами.
Я знал, что это рабочие поехали обедать на свою базу в Сосенки, потому
что работать они начали еще ночью, когда все еще спали и было не жарко.
Этот дяденька с голубым лицом однажды довольно жгуче жиганул меня
прутом по ногам за то, что я заводил его машину, когда он ушел. Он тогда
здорово жиганул меня, и я его не любил. Я даже боялся, как бы он не
пожаловался сейчас папе, что я озорую, но он, слава богу, меня не заметил
и проехал мимо.
И мы с папой сидели так рядом на бревнышках, и я посвистывал, а папа
помалкивал, и мы только улыбались друг другу, потому что нам очень
нравилось жить в этом поселке. Мы здесь гостили уже шестой день, и я
подружился с соседскими ребятами, и перезнакомился со всеми собаками, и
знал каждую по имени и фамилии. Мы катались на лодках, жгли костры и
ходили по грибы и видели, как вдалеке полем пробежали лосиха и лосенок.
А сегодня мы с папой собирались пострелять из лука и потом запустить
змея - высоко-высоко, под самое солнце.
И пока я про все это думал, вдруг хлопнула калитка, и к нам во двор
вошел Александр Семеныч, наш сосед, у него есть своя автомашина "Волга".
Они с папой друзья.
Он сел рядом с нами и сказал:
~ Беда!
- Что такое?
Александр Семеныч сказал:
- У него, видите ли, свадьба! А мне какое дело? Сегодня свадьба, завтра
крестины, послезавтра именины!.. А мне как быть? Сидеть без шофера? - Он
погрозил кому-то кулаком. - У меня дела поважнее вашей свадьбы!
Папа сказал:
- Расскажите толком.
И Александр Семеныч сказал, что его шофер Леша решил жениться на одной
своей знакомой и сегодня у него свадьба.
- Ну и пусть женится, - сказал папа, - вам-то что?
Но Александр Семеныч разгорячился.
- Мне в город нужно, - сказал он, - вот так! Понятно?
И он попилил ладонью себе горло. Мол, позарез. Но папа молчал.
- Ага, - ехидно сказал Александр Семеныч, - отмалчиваетесь? Палочки
строгаете? А где чувство локтя?!
- Ведь отпуск, - сказал папа, - надо с сыном побыть.
- Никуда он не денется, - заявил Александр Семеныч и шлепнул меня по
спине. - Мы просто возьмем его с собой! Надо парню удовольствие доставить.
Пусть прокатится!
И тут я наконец понял, чего он добивается. И как это я сразу не
догадался? Ведь ездить-то он не умеет. Не умеет управлять своей
собственной "Волгой". А папа умеет. И "Волгой", и "Победой", и "Газ-51", и
какой угодно. Потому что у папы есть водительские права, он даже ездил в
автопробег Москва - Хабаровск. У него только машины собственной нет, а
ездит он классно! И Александр Семеныч подкатывается, значит, к нам, чтобы
папа отвез его в город и обратно.
И хотя я видел, что папе не очень-то охота ехать, потому что он
пригрелся на солнышке, и ему очень нравится сидеть в старых брюках около
сарая и строгать потихоньку палочку, и никуда ему неохота, но сам-то я
очень обрадовался, что можно будет слетать на автомобиле, и поэтому я
сразу заорал:
- Поехали! Какой может быть разговор!
И Александр Семеныч вскочил как ужаленный и тоже завопил во все горло:
- Правильно! Урра! Поехали!..
Тут папа совсем сдался и только сказал умоляюще:
- Только, как говорится, взад-назад. Быстро! Чтобы к трем быть обратно!
Александр Семеныч расхохотался и положил руку на сердце:
- К двум! - И поклялся: - Чтоб мне провалиться на этом месте! К двум
часам мы будем здесь. Как штык!
И мы с папой пошли переоделись, а потом вывели машину со двора
Александра Семеныча, и они сели впереди, папа за рулем. А меня отправили в
заднюю кабину и защелкнули за мной обе дверцы. И я сразу стал за папиной
спиной, чтобы смотреть вперед, на дорогу, на спидометр, на лес, на
встречные машины, и чтобы воображать, что это я веду машину, я, а не папа,
и что она вовсе не автомобиль, а космический корабль, а я самый первый
человек, который полетел на небо, к прохладным звездам.
И так мне интересно было ехать, и приятно, и весело! Вокруг все было
зеленое. Трава, и большие деревья, и тоненькие березки - все было зеленое
вокруг. И ветер был такой сильный и теплый и тоже пахнул зеленым.
Я стоял позади папы и посвистывал и смотрел вперед на дорогу; она
блестела как серебряная, и, если пригнуть голову, было видно, как дрожит
над ней и вьется раскаленный воздух.
И то попадалась на дороге доска - видно, грузовик обронил, - то
небольшая охапка сена, и тоже было понятно, откуда она здесь, то шоферские
концы, какими руки вытирают. И получалось, что дорога как будто
рассказывает, кто по ней проехал до нас с папой и Александром Семенычем.
А сейчас мы мчались довольно быстро, спидометр показывал семьдесят, и я
наконец начал играть в космический корабль. Я включил приборы, и выжимал
педали, и щелкал рычажками, и летел мимо Марса и Луны, еще и еще дальше, и
скоро я решил, что вступил в состояние невесомости, и стал подпрыгивать,
чтобы проверить, весомый я или невесомый.
Но папа сказал не оборачиваясь:
- Стой смирно!
И я опять стал смотреть вперед. И только я посмотрел вперед, я сразу
увидел, что через дорогу идет девочка! То есть она бежит перед самой нашей
машиной. Бежит и бежит. И откуда она взялась, ведь только что ее не было.
Просто как будто из-под земли выскочила! Наша машина резко крутанула
вправо, и страшно загудел гудок... И я успел заметить, что девочка тоже
мотнулась вправо, опять под машину, и тут раздался какой-то дикий визг, и
лязг, и скрежет, и машину как будто кто-то дернул за хвост, и дальше все
пошло совершенно непонятно. Мне показалось, что через меня прошел
электрический ток, и сразу что-то жалобно зазвенело, а потом словно бы
хрустнуло, и гудок непрерывно гудел, а я весь прижался к переднему
сиденью, я ухватился за него руками, локтями и грудью и вдруг увидел, что
березки в окне упали все сразу налево, как подрезанные, а потом быстро
появились снова и опять рухнули влево... и тут все остановилось. Я стоял
на четвереньках. Надо мной было открытое окно, как будто я был в подводной
лодке или на дне колодца. И вдруг, сам не знаю почему, я стал карабкаться,
как кошка, и вцепляться во что попало - в чехлы, в ручки, все равно во
что, - и, в общем, я моментально выскочил наружу.
Наша машина лежала под откосом на боку. У нее не было никаких стекол.
Из-под мотора вытекал небольшой дымок. Крыша была сплюснута, как старая
шляпа. Машина все время гудела. Колеса у нее вертелись, как лапки у жука,
когда его перевернешь.
Из другого окошка вылез человек. Это был Александр Семеныч. Он вылез и
сразу подошел ко мне.
Он сказал:
- Ты не знаешь, где мой левый ботинок?
И правда, одна нога у него была разута... Он взглянул на машину,
схватился за голову и опять сказал:
- Не могу понять, куда девался ботинок... Поищи.
И я стал шарить в траве.
Ботинка нигде не было, а машина все время гудела тоскливым голосом. Я
не мог этого слышать, у меня мурашки бежали по затылку, и я отошел от нее
подальше.
Около края дороги остановился грузовик, из него попрыгали солдаты и
побежали вниз, к нам. Один солдат заглянул в машину и замахал руками
остальным:
- Там человек! Быстро!..
И солдаты схватили машину и поставили ее на колеса. Она все гудела, как
будто звала. И только тут я вдруг вспомнил, что там, за рулем, сидит мой
папа!
Как я мог об этом забыть! Мне стало страшно... Я побежал к машине.
Папа сидел, неудобно скрючившись, все тело его было повернуто назад,
как будто он смотрел в заднее окно. Рука его была в руле, она нажимала на
гудок. Кружок сигнала и костяной круг переплелись между собой и как капкан
держали папину руку возле локтя. Рука была синяя, распухшая, и из нее
лилась кровь.
Солдаты стали раздирать руль. Они открыли дверцы, и папа вышел на
воздух. Он был весь белый, и глаза у него были белые, и рука висела, как
будто она была от другого человека. Я подбежал к папе и встал перед ним,
но он не успел меня заметить, потому что в это время на мотоцикле
подскакали милиционеры.
Один из них сказал:
- Предъявите права!
Папа стоял к нему боком, и этот милиционер не видел его руки, а папа
медленно и неловко полез левой рукой в правый карман и никак не мог в него
залезть. Тогда я придвинулся к нему вплотную и достал права. Папа поглядел
на меня. Он, как видно, только сейчас вспомнил, что я был с ним все время.
Он левой рукой схватил меня за плечо и нагнулся ко мне близко-близко. Он
сказал как будто издалека:
- Это ты? - И стал трясти меня, и закричал: - Где больно? Говори!..
Я сказал:
- Нигде не больно. Я весь целый...
Папа сел на корточки и привалился к колесу. У него лицо стало мокрое.
Пот бежал у него со лба толстыми каплями. Он вдруг начал сползать на бок,
как будто хотел прилечь. Я вцепился в его рубашку, чтобы он не ложился на
землю. Но тут к нам протиснулся человек в белом халате. Он стал перед
папой на колени и сразу схватил его за правую руку.
Папа сказал:
- Ко всем чертям...
И доктор встал на ноги. Он сказал:
- Перелом. Двойной.
И поднял папу, и повел его к большой машине. Народу вокруг было очень
много, и по краю дороги стояли автобусы, и "Москвичи", и "газики". Я даже
заметил, что дорожная машина с нашей улицы тоже была здесь. Я пошел за
доктором и папой, но меня оттирала толпа, и я еле пробирался сзади. Когда
папа поднялся наверх по откосу, я увидел, что к нему подбежал дорожный
рабочий с голубым лицом, тот самый, что когда-то давно жиганул меня прутом
по ногам. Он что-то сказал папе на ходу, и папа кивнул. Потом папа стал
садиться в "скорую помощь", и я понял, что он опять совсем забыл про меня.
Но все равно я решил бежать за ним и его машиной, пока не догоню. Тут папа
обернулся и что-то крикнул мне. Я не расслышал что. Машина тронулась и
поехала, я побежал за ней, но не успел взбежать' кверху - было высоко, и я
остановился, потому что очень билось сердце.
Сверху была видна наша "Волга". Она стояла, как подбитый танк. Из-за
нее вышел Александр Семеныч и сказал:
- Можешь себе представить, ботинок лежал в багаж-пике. Фантастика!
К нему подошел милиционер.
- Так, - сказал он и стал опять черкать в блокноте, - сейчас будем
продолжать... А мальчишка этот, видать, в сорочке родился. Ни царапинки!
Стало быть, это ваша машина?
Я хотел его спросить, когда же привезут обратно папу, но в это время
сверху крикнули:
- Товарищ начальник! Мы мальчонку с собой заберем, чего ему тут на
солнце печься!.. Мы на ихней улице асфальт кладем. Аккурат у ихнего дома.
Иди, мальчик, сюда!
Это кричал со своей машины человек с голубым лицом.
Милиционер сказал:
- Поедешь?
Я не знал, что ответить, потому что мне было совестно оставлять
Александра Семеныча одного. А он, видно, догадался, про что я думаю, и
сказал:
- Ничего, поезжай...
- А вы без меня управитесь?
- Постараюсь. Мне помогут, поезжай...
Но я не двигался с места.
Тогда сверху соскочила красивая девушка, что сидела рядом с голубым
человеком. Она взяла меня за руку и сказала:
- А мы ему руль дадим подержать. Да, Ваня? Товарищ начальник, вы ему
разрешите, пожалуйста, за руль подержаться. Он у нас будет сам править,
честное слово! Он даже, если захочет, будет сигналы дудеть. Да, Ваня? Он
будет дудеть, и все ему будут завидовать, а вы, товарищ начальник,
наверно, тоже будете завидовать. Да? Иди сюда, мальчинька, золотко мое,
на, держись за руль, чтоб ты был здоров!
Она так пела надо мной, как над маленьким, и поставила меня впереди
голубого человека. От него сильно пахло бензином. Он положил мои руки на
руль, а рядом свои, и я увидел, какие у него толстые пальцы, с широкими
ногтями с черной каемкой.
Он нажал на педаль, загремел рычагами, и мы, все трое, отъехали от
этого страшного места.
Все было зеленое вокруг - и трава, и тоненькие березки, - и ветерок
пахнул чем-то зеленым, как будто ничего не случилось. И мы так ехали и
молчали, и, хотя я держал руки на руле, я не играл ни во что. Мне не
хотелось. А дяденька с голубым лицом вдруг сказал своей помощнице:
- Ты посмотри, Фирка, какой папаня у этого огольца! Ведь это не каждый
рискнет... Не схотел, значит, чужую девочку жизни решить. Машину разбил!
Хотя машина что, она железка, туды ей и дорога, починится. А вот ребенка
давить не схотел, вот что дорого... Не схотел, нет. Сыном родным рыскнул.
Выходит, душа у человека геройская, огневая... Большая, значит, душа. Вот
таких-то, Фирка, мы на фронте очень уважали...
Он нащупал и надавил мой нос, как кнопку звонка:
- Ззынь...
И за то, что он сказал такое хорошее про моего папу, я изо всех сил
сжал его толстый палец и заплакал.